Даррен Аронофски: «Я бросаю гранату в поп-культуру и смотрю, что выйдет»

Даррен Аронофски: «Я бросаю гранату в поп-культуру и смотрю, что выйдет»

На съемках фильма «мама!»


— Вы написали этот сценарий очень быстро, чуть ли не за пять дней. Что вдруг случилось, что вас подтолкнуло на такой резкий творческий всплеск?


— Все это копилось внутри довольно долго. Тогда я еще работал над другим сценарием — фильмом о детях и о детстве. История совершенно непохожая на эту. И вот в какой-то момент у меня появилась идея. Знаете, обычно это форма прокрастинации. Вы, как журналист, наверняка знакомы с этим: когда мы пишем, мы цепляемся за любую другую идею, лишь бы не делать то, что надо. Обычно я вполне дисциплинирован в этом плане. Я свою мысль зафиксирую и положу в ящик стола, на будущее. Но эта прямо не давала мне покоя. У меня появилось пять дней, свободных от другого проекта, я был один дома, и, вместо того чтобы отдыхать, я взялся за сценарий «мамы!». Я придумал, как его структурировать, а когда у вас есть структура текста, остальное уже не так сложно. Это все равно, что поставить рождественскую елку, а потом на нее нанизывать украшения. Так что я просто сел и начал писать. Провел пять дней в небытии, в творческой лихорадке, ничего не соображая.




«мама!»


— Вы, когда писали сценарий, уже держали в уме, кто будет играть главные роли?


— Я даже не мечтал, что смогу заполучить Дженнифер Лоуренс. Не думал, что ей это будет интересно. Не думал, что она, будучи невероятно востребованной актрисой, найдет время в своем расписании. Так что при написании сценария у меня не было никаких планов. Я просто стремился запечатлеть дух этой героини и связать ее накрепко с домом, в котором она живет. После того как Дженнифер все же согласилась на роль, мы тоже не сразу поняли, что в паре с ней должен играть Хавьер Бардем, и начали прикидывать варианты. Нужен был кто-то, кто мог бы над ней возвышаться во всех смыслах. Знаю, Голливуд часто подвергается критике за то, что кинематографисты сводят на экране зрелых звезд-мужчин и молодых актрис. Но тут как раз прописано в сценарии, что у них неравный брак, их разница в возрасте упоминается и даже высмеивается героем Эда Харриса. Персонажа Хавьера по сценарию зовут Он, но в самом первом драфте он значился как «ее старик». Я вообще тогда представлял его очень пожилым мужчиной в инвалидной коляске. Но решил потом придумать что-нибудь посексуальнее. А что может быть сексуальнее Хавьера в образе отца и покровителя?


— Чем Дженнифер Лоуренс вам нравится как актриса?


— Она самоучка, никто ей никогда не рассказывал, как надо играть роль. При этом она не только удивительно эмоциональная актриса, она еще обладает техническими навыками, которым остальные целенаправленно учатся. Это очень важно при съемках, что актер понимает, где расположен свет и как правильно приземлиться в нужную часть кадра. В этом фильме это особенно ценно, потому что она постоянно ходит по дому, пока камера танцует вокруг нее. Во всем, что делает Дженнифер, полно живой энергии. Фильм продолжается два часа, в общей сложности 66 минут мы видим на экране крупный план ее лица. И при этом не скучаем. Мне нужна была актриса, которая смогла бы полностью слиться с аудиторией.




«мама!»


— Интересно еще то, что в фильме нет саундтрека. Сложновато, наверное, без музыки?


— Мы вместе с Йоханом Йоханссоном, одним из лучших композиторов современного кино, трудились в поте лица над музыкой к фильму на протяжении нескольких месяцев. И каждый раз, когда мы накладывали музыку на изображение, она тут же перехватывала инициативу и отвлекала зрителей от того, что переживала героиня. Джен предоставляла нам весь необходимый саундтрек. Я никогда в жизни такого не видел, но она была настолько самодостаточной, что ей даже наша прекрасная музыка была вовсе ни к чему. До этого ни одному, даже самому хорошему актеру еще не помешала небольшая поддержка в виде саундтрека. Большинство моих фильмов, за исключением «Рестлера», были забиты музыкой под завязку. Здесь же в ней не было никакой необходимости, и виной тому Джен.


— При этом отсутствие саундтрека заметно усилило звуковые эффекты.


— Да, мне всегда был интересен звуковой дизайн. Еще ребенком я увидел документальное кино о людях, которые работали над звуком в «Звездных войнах». Они отправлялись в пустыню и стучали там сковородками по железным тросам. Меня поразила мысль о том, что можно разными, самыми неожиданными способами создавать нужный тебе звук. Так что мне всегда было важно выпускать мои фильмы с качественным звуковым оформлением — в этот раз и вовсе в системе Atmos. Мы в этом плане вдоволь порезвились, там можно было вставлять звуки по всему периметру. Так что неудивительно, что саунд-дизайн стал важной частью фильма. Это добавляет субъективности зрительскому восприятию, потому что мы слышим все, что происходит, ушами героини, видим все ее глазами и интерпретируем все ее разумом.




На съемках фильма «мама!»


— Судя по ранним отзывам, мнения об этом фильме разделились полярно. Его либо ненавидят, либо обожают, но он никого не оставляет равнодушным. Вам вообще важно, чтобы ваши фильмы нравились людям?


— Знаете, я только что позвонил отцу, и он напомнил мне смешную историю. Еще в самом начале моей карьеры мы ехали куда-то на машине мимо кинотеатра, где показывали мой первый фильм. Там собирались зрители, и для меня это все было очень необычно. И папа утверждает, что спросил меня, волнуюсь ли я. А я ответил: «Мне неважно, будут ли они рукоплескать или освистывать. Лишь бы они хоть как-то реагировали». Пожалуй, именно такое отношение у меня сохранилось до сих пор. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что я рискую, раздвигаю рамки, бросаю ручную гранату в поп-культуру и смотрю, что из этого выйдет. Беру самых крупных кинозвезд на планете и сажаю их в это сюрреалистичное закрытое пространство. Сюрреализм вообще не очень популярное нынче направление. Он практически исчез, когда в 1970-е появился гиперреализм всех наших героев типа Скорсезе и де Пальмы. Сейчас уже мало кто помнит о том, что фильмы — это сны. Живые сны наяву, и это невероятно интересно.


— Действительно, в фильме происходит много всего, что никак не попадает под определение реализма. Насколько вы считаете это кино открытым для интерпретаций?


— Мне казалось, там все ясно как день. Зато некоторые журналисты увидели смыслы, которые даже я сам не закладывал. «Фонтан» в свое время тоже многие не приняли, утверждая, что там ничего не понятно. Но, конечно, любой фильм открыт для любых интерпретаций, это по умолчанию. Тут, главное, сделать все, чтобы избежать спойлеров, и пойти в кино со свежим, непредвзятым взглядом. Тогда вас удивит, что этот фильм видоизменяется и мутирует на протяжении двух часов, и непонятно, что ждет за каждым следующим поворотом. По мне, так это очень увлекательно. Есть такие люди, которые говорят, что фильмы сейчас все снимают по одним лекалам, что они одинаковые, скучные. А потом ты выдаешь им что-то странное и необычное, а они такие: «Что это было? Что мы сейчас посмотрели? Слишком странно! Слишком необычно!» В этой ситуации невозможно остаться в выигрыше.




«мама!»


— Одна из самых популярных интерпретаций фильма: он во многом посвящен ужасам публичности. И самое страшное в нем — это отсутствие частной жизни у героев, несмотря на всю изоляцию. Вы это так и задумывали?


— Знаете, что забавно? Этот же вопрос нам задали в Венеции несколько дней назад. В конце пресс-конференций обычно все подходят к столу за автографами и фотографиями. Так вот, этот вопрос был задан самым последним. Джен и Мишель Пфайфер на него ответили, а потом началось вавилонское столпотворение. На нас пошла волна людей, сметая все на своем пути. Но это же очень смешно, что целая стена людей прет на тебя, чтобы разорвать тебя на части, и это сразу после вопроса об ужасах публичности. Прямо жизнь имитирует искусство. Но, если честно, эта часть сюжета полностью случайна. Я вообще не думал о жизни селебрити при написании сценария. Но это каким-то образом становится очень важной темой для многих, пусть высказывание о тяжком бремени славы у меня и получилось несознательно. А из-за участия таких больших звезд, как Лоуренс и Бардем, эта идея выходит на некий метауровень.


— То есть даже нельзя сказать, что тут персонаж Хавьера Бардема в какой-то мере олицетворяет вас?


— Если честно, я могу легко соотносить себя с абсолютно каждым персонажем в своих фильмах. И каждый из них так или иначе связан со мной. Я не балерина, не рестлер, не математический гений, не конкистадор. Но моя работа — попытаться понять, что делает этих персонажей интересными. Меня часто спрашивали, не меня ли играет Венсан Кассель в «Черном лебеде». И теперь спрашивают: не Хавьер Бардем ли я, часом? Знаете, творческий одержимый гений — интересный образ, но я могу себя с ним отождествлять только по касательной. Так же, как и с балериной. Раз в пару лет, когда я иду снимать кино, я ухожу из жизни на два месяца и работаю по 20 часов в сутки. А до этого звоню всем друзьям и родственникам и предупреждаю, что я исчезну на это время, не буду ни с кем общаться, буду вести себя как козел и концентрироваться только на проекте. Но все остальное время я, как нормальный человек, работаю с 9 до 17. Я отвожу ребенка в школу, иду на работу, сижу в монтажной, прихожу домой, готовлю ужин, укладываю ребенка спать. Примерно одна и та же схема каждый день. И поэтому я люблю эту работу. У меня нет никакой необходимости класть себя на алтарь искусства. Но я осознаю, что у многих есть такая потребность, и мне интересно с этой темой немного поиграть. Что и вылилось в персонажа Хавьера.




«мама!»


— Вы вроде как три месяца репетировали, прежде чем приступить к съемкам?


— Да, это правда, здесь мне повезло. Я большой поклонник Майка Ли со времен «Кутерьмы», и я всегда завидовал его подходу к режиссуре, в частности его театральности и склонности к долгим репетициям. Обычно я работаю с актерами два месяца раз в два года. И это моя любимая часть кинопроцесса. А тут я подумал: как бы мне продлить удовольствие? И сказал всем актерам: «Знаете что, ребята? Вам придется со мной репетировать три месяца!» К тому же, честно сказать, за пять дней сценарий не оформился как полностью готовый — не настолько, чтобы его можно было брать и снимать. Там была атмосфера, структура, сцены, но персонажи нуждались в доработке. Так что я был рад возможности собрать Хавьера и Джен вместе и позволить им на пару участвовать в этом процессе, чтобы помочь персонажам развиться. Хавьер умудрился все больше и больше очеловечивать своего героя, намертво влюбленного в жену. Так что три месяца в огромном павильоне с выстроенной декорацией дома, с приклеенными по всему полу метками, где мы ходили и тренировали хореографию передвижений, — все это нам сильно помогло.


— Это вам наверняка помогло еще довести до ума персонажа Мишель Пфайффер, потому что она тут получилась одновременно смешной и дьявольской.


— Да, я заметил, что над ее сценами много смеялись на показах. Я сразу понимал, что нелепость всех ее сцен довольно комичная. Я ей просто сказал: «Шали вовсю, ни в чем себе не отказывай!» Вот она и не отказала. Весь фильм она как кошка, играющая с мышкой.


— Вообще женщинам часто достается в ваших фильмах по первое число.


— И женщинам, и мужчинам.


— Но в основном женщинам?


— Нет, давайте пойдем по порядку. Макс Коэн дрелью мозг сверлит. Гарри Голдфарб себе руку отрезает. В «Фонтане» конкистадора разрывает на части от взрыва на солнце. В «Рестлере» герою тоже приходится несладко. Я всем порчу жизнь, у меня нет предпочтения по половым признакам.




«мама!»


— Но почему? Вы, наверное, немного садист?


— Ха, хороший вопрос! Хьюберт Селби-мл., который написал «Реквием по мечте», научил меня тому, что чем дольше мы заглядываем в самые темные глубины, тем скорее мы увидим свет. Думаю, в мире полно прекрасных фильмов, оптимистичных, духоподъемных, где никого не пытают и не мучают. Мне это довольно интересно, но мне также интересна трагедия. Именно в этой форме художественного выражения, как мне кажется, проще всего достичь катарсиса. Да это, в конце концов, просто необычно. Мне всегда, с самого детства нравилось все, что не относилось к мейнстриму. Помню, я случайно увидел «Ей это нужно позарез» Спайка Ли в кинотеатре, потому что не смог достать билеты на другой, более популярный фильм. Я подумал: «Что это такое вообще? Почему это кино такое крутое, а о нем никто не знает?» Мне было 16 или 17, и уже тогда, как выяснилось, у меня вкус был немного странным. Тогда все слушали диско, а я фанател по The Cure, а чуть позже по хип-хопу. А потом хип-хоп стал очень популярным, и я к нему охладел. Потому что я всегда сторонился поп-культуры и вечно искал что-то неочевидное, о чем не кричали на всех углах. Боюсь, мой вкус остался прежним. Кто-то посчитает это застоем в развитии. Я же называю это верностью себе.



Источник
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гость, не могут оставлять комментарии к данной публикации.