Никита Михалков: «Когда у тебя что-то тырит Куросава — это приятно»

Никита Михалков: «Когда у тебя что-то тырит Куросава — это приятно»

Никита Михалков на фестивале «Горький fest» в Нижнем Новгороде / Фото: Анна Темерина


Последний игровой фильм Никиты Михалкова «Солнечный удар» вышел в 2014 году. Сейчас режиссер работает над новым полным метром, который называется «Шоколадный револьвер» и, по слухам, будет рассказывать о русском режиссере, чья дочь стала жертвой теракта в Каннах. Сценарий фильма написан совместно с Олегом и Владимиром Пресняковыми (авторами, в частности, пьесы «Изображая жертву», по которой Кирилл Серебренников снял свой дебютный фильм).


КиноПоиск встретился с Никитой Михалковым на фестивале «Горький fest» в Нижнем Новгороде, где ему была вручена награда «За вклад в мировой кинематограф», и поговорил о современном российском кино, театре и искусстве вообще.


— Что сейчас происходит с «Шоколадным револьвером»?


— Мы ищем партнеров, натуру. Проект большой, у нас планируется много локаций в разных странах: Канны, Париж, Лос-Анджелес, Берлин, Подмосковье, Москва. Рассчитываем, что в ноябре начнем прямую работу.


— А о чем, собственно, кино будет?


— Жанр я бы сейчас точно определять не рисковал. Многоплановая драма о поиске человеком своего пути и методов достижения цели. О расплате за те или иные поступки. Здесь есть черты драмы, мелодрамы, трагикомедии — я все это раньше делал. Меня же больше всего интересуют повороты человеческой жизни, изменения внутреннего мира человека в зависимости от обстоятельств, характера, времени, в котором он живет. Это тема глубокая и тонкая. Ее можно как-то очень коротко сформулировать — например, для питчинга, но это будут формальные слова: поиск, художник, фигня какая-то. Но вообще мне кажется, что все картины, которые я снимаю, так или иначе о любви. Разговор может не касаться конкретно любовных отношений, но разговор каждый раз идет про любовь. Мне вообще кино интересно только тогда, когда в нем есть любовь.




Никита Михалков / Фото: Анна Темерина



— То, что главный герой — режиссер, позволяет считать фильм хотя бы отчасти автобиографическим?


— Нет, образ здесь собирательный. Да и я бы не рискнул посягать на то, чтобы снимать картину про себя. Там есть мой опыт как режиссера и как человека, но это не автобиография.


— Никто не ожидал, что вы будете работать с братьями Пресняковыми. Как будто совсем не ваши авторы...


— Ну почему не мои? Вы видите во мне не то, что есть на самом деле. Может, я просто не вписываюсь в клише, в которые меня хотят встроить. Братья Пресняковы — талантливые люди, которые очень глубоко чувствуют! Мы нашли общий язык, работали душа в душу.


— Но Пресняковы связаны с режиссером Кириллом Серебренниковым, в начале карьеры он ставил МХТ имени Чехова их пьесы «Терроризм» и «Изображая жертву»...


— Я не путаю политику, финансы, взаимоотношения. Общества, сообщества, рукопожатные и нерукопожатные — меня все это мало интересует. Никогда не пел в хоре и не люблю стаю. У меня есть моя точка зрения, мое имя и моя подпись. Пресняковы — талантливые люди. Если бы они работали с Лени Рифеншталь, меня бы и это совершенно не беспокоило.


Что касается Серебренникова — когда речь идет о человеке, которого гнобят за то, что он думает не так, как другие, я готов его защищать. А когда одно выдается за другое, когда человеку вменяется в вину одно, а все убеждены, что это происходит по другому поводу, меня это удивляет. Не было ни одного спектакля, который был бы закрыт у Серебренникова по цензурным соображениям. И мне не нравится, когда фестивали используют для того, чтобы выйти в майках, на которых что-то написано, и продемонстрировать свою солидарность. Это наивно, а самое главное, абсолютно бесполезно. Ну, понятно же, что ты вот так вышел раз, два, три — и все без толку. Так занимайся этим индивидуально и честно: ходи, звони, проси, но не используй площадку фестиваля, чтобы всем показать, какой ты борец.




Кирилл Серебренников на репетиции спектакля в «Гоголь-центре» / Фото: «Гоголь-центр»



— Вернемся к театру. Вы ведь в «Щуке» учились — а теперь вот, полвека спустя, у вас в академии спектакли начали ставиться. Вернулись к истокам?


— Да нет, я никуда и не уходил. Вся моя система работы с актерами абсолютно театральная. Я перед каждой картиной две недели репетирую. Мой метод такой: два дня репетирую сцену, потом за три часа ее снимаю.


— А спектакли?


— Я ставил в Италии спектакль с Мастроянни. «Механическое пианино». В «Щуке» я ставил «12 разгневанных мужчин». Сделал три «Метаморфозы». Мне нравится театр, я его чувствую, понимаю.


— Последние лет десять вы играете исключительно в своих фильмах. Почему? Нет интересных предложений?


— Моя мама говорила: «Неважно что — важно с кем». Я хочу иметь дело с профессиональными людьми, которые могут мне помочь, а не только будут меня пользовать. Мне интересно обогащаться, а не только отдавать.


— А в «Револьвере» будете играть?


— Маленький эпизод, может быть.


— Вы перестали снимать документальное кино, переключившись на публицистику «Бесогона», хотя у вас были очень достойные фильмы: «Анна от 6 до 18», «Музыка русской живописи», «Отец»...


— «Бесогон» — это все-таки тоже документ. Да, мне очень дороги многие мои фильмы. Из недавних — «Чужая земля», «Петр Столыпин. Выстрел в Россию. ХX век», «Русский философ Иван Ильин». Я сделал много документальных фильмов. Но сейчас все мое время занимают академия и работа с ребятами, мне просто некогда.




Никита Михалков в «Бесогоне»



— Когда вы узнаете, что ваши ранние фильмы оказали влияние на великих режиссеров, вы начинаете иначе к ним относиться? Кустурица когда-то был потрясен «Рабой любви», Бергман много раз пересматривал «Неоконченную пьесу»...


— Я испытываю радость, гордость и огромное удивление. Помню, как я показал Акире Куросаве эскизы фильма про Дмитрия Донского, который я тогда хотел снимать, а потом увидел то, что я ему показывал, в фильме «Ран» и был счастлив. Когда у тебя что-то тырит Куросава — это приятно. Феллини посмотрел наш с Мастроянни спектакль, потом пришел вместе с Джульеттой Мазиной к итальянским актерам и сообщил им: оказывается, итальянские актеры способны играть Чехова! Но сам я к тому, что делаю, настолько серьезно не отношусь.




«Ран»



— У вас есть план работы на ближайшие лет десять? Как у Кэмерона?


— Завидую Кэмерону. Я не могу планировать творчество на такую дистанцию. Картина — это живое существо, которое может веселиться, болеть, расстраиваться, отворачиваться от тебя. Кино — это не профессия, не работа. Я даже про новую картину не могу сказать, что вот точно через месяц начинаем съемки.


— Вы следите за российским кино? Что вам понравилось за последнее время?


— Слежу, но очень выборочно. Последняя картина, которую я посмотрел (ее еще никто не видел), — «Красный призрак» Андрея Богатырева про войну. Очень хорошая картина, серьезная. И в то же время я люблю Крыжовникова — хороший русский стеб, открытый юмор. Или фильм «Монах и бес». Я считаю, первые двадцать минут — это просто шедевр, дальше, мне показалось, картина немного рассыпается. Но по задаче и, что еще важнее, по тому, как она осуществлялась, вышло просто шикарно.




«Монах и бес»



В большинстве фильмов, которые я смотрю, я вижу мастерство, вижу «что», но не всегда понимаю «зачем». Сегодня вопрос «Как?» заменил вопрос «Что?». Мало кто из режиссеров спрашивает себя: а мог ли я обойтись, не снимать этот фильм. И мне кажется, что большинство по-честному ответили бы, что могли. Но им дали деньги — и поехали снимать!


Мир, который создается в нашем кино, напоминает мне то, что существовало у нас в 1940—1950-е годы. Это все какие-то «Кубанские казаки», только с другой стороны: гламур, сумасшедшие квартиры, небывалые машины, невероятные отношения. И все это изображается настолько изощренно, что хочется спросить: ты о чем говоришь-то?


— Когда-то вы очень высоко оценили «Возвращение» Андрея Звягинцева. По-прежнему любите его кино?


— Да, я с интересом слежу за ним. Другое дело, что я не считаю фильмы «Возвращение» или «Елена» русским кино, потому что назовите Елену Ингрид, а другого героя — Стефан, и ничего не изменится. Это общечеловеческое кино без глубокой привязки к национальному характеру. Но это хорошее кино. Когда я вижу у Звягинцева механику, кино, которое построено на химическом соединении элементов, которые должны превратиться в продукт определенной формы, запаха, цвета, мне становится не так интересно. Профессионально, мастеровито, но если я вижу, как это сделано, то для меня это перестает быть искусством.




«Возвращение»



— А что же есть искусство?


— Невозможность художника остановиться. Когда я вижу, как он летит, как он хочет выговориться, как он любит то, о чем говорит.



Источник
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гость, не могут оставлять комментарии к данной публикации.